профессор

rabinovin


Журнал сочинителя нетрадиционной умственной ориентации


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
«Дневник мертвеца», часть I
профессор
rabinovin
В основу повести легла серия сновидений о зомби-апокалипсисе. Вскоре после того, как в тексте была поставлена последняя точка, мучившие автора кошмары прекратились. 

Действие происходит в современной Москве и ближайшем пригороде. Став зомби, герой неожиданно для себя сталкивается с более широкой и грандиозной картиной мира, чем та, к которой он привык. Это заставляет его пересмотреть взгляды на мир, свое «я» и место человека во Вселенной.

© автор — Сергей Марьяшин, 2008-2009

Эпиграф:

«Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга.»

Ф. М. Достоевский «Преступление и наказание»


Меня зовут Игорь Берник, мне сорок два года; несколько дней назад меня укусил зомби, но я все еще жив и не утратил разум. Это мой второй дневник; первый, скорее всего, безвозвратно утрачен. Меня это огорчает, потому что я добросовестно вел его целый месяц, а теперь получается, что все было напрасным и мой труд пропал. Хотя, не буду скрывать, перспектива приближающейся ужасной смерти огорчает меня неизмеримо сильнее. Нет, огорчает ― не то слово, которым можно описать мое нынешнее состояние; скорее, я пребываю в самом черном отчаянии второй раз за всю свою жизнь. Первый раз я испытал подобное, когда понял, что потерял всю свою семью в один день. Наверное, так чувствует себя верующий христианин, умирающий без покаяния и уверенный, что непременно угодит за это в ад. Так уж случилось, что мне довелось прожить свою жизнь агностиком, выдающим себя за атеиста; но события последнего года определенно породили во мне веру ― даже не веру, а твердую уверенность. Если сейчас я в чем-то уверен доподлинно, так это только в том, что ад существует; и он пришел на землю во плоти, как непосредственная реальность; реальнее всего, что было прежде.

В первом дневнике я подробно описал все, что мне довелось пережить за последний год. О том, чтобы восстановить дневник, написав его заново, не может быть и речи. На это у меня нет ни сил, ни желания, ни времени. Особенно времени. Этот второй дневник будет самым коротким за всю историю человечества, ибо жить мне осталось от силы несколько недель. Я просто вкратце упомяну содержание первого дневника. Я делаю это для себя, без какой-либо особой цели; так я пытаюсь внушить себе ощущение того, что труд по созданию дневника не был совсем уж бессмысленным. В память о нем останется хотя бы краткий конспект.
Когда случилась катастрофа, ― я имею в виду внезапную пандемию, стремительно захватившую весь мир за считанные недели ― мне, по понятным причинам, было не до писательства. Тот, кто прочитает эти страницы, определенно не нуждается в подробном пересказе событий. Несомненно, он сам прекрасно помнит свой страх; дикий, нечеловеческий ужас, который довелось испытать в те черные дни кажому, кто чудом сумел уцелеть; нелепость, неправдоподобность и вместе с тем неотвратимую реальность разворачивающегося на наших глазах конца света. Конца, который нам так часто предсказывали и который столько раз отрепетировал кинематограф. Никто поначалу не верил в реальность происходящего, казалось, это какой-то гигантский розыгрыш. Говорят, когда "Войну миров" Уэллса впервые зачитали по радио, среди американцев началась паника ― они приняли радио-пьесу за чистую монету. В этот раз все произошло наоборот: настоящую эпидемию приняли за постановку, за умело осуществленный масштабный флэш-моб. Я своими глазами видел, как инфицированные с воем разрывали оцепеневших людей на улицах, а те до последнего момента не понимали, что происходит; они ругали зомби за неподобающий наряд и неприличное поведение! Они кричали, чтобы кто-нибудь вызвал милицию, и умирали, так ничего и не поняв. А тех, кто не погиб сразу, ждала еще более страшная участь: они пополнили собой армию живых мертвецов, которых становилось все больше; их численность росла в геометрической прогрессии ― и вот уже миллионы чудовищ заполнили города, между тем как с начала эпидемии прошло всего две недели.

Сначала были панические сообщения и ролики в интернете, они приходили со всех концов света. Я не могу вспомнить, откуда пришли первые новости. Кажется, это была Калифорния, город Сан Диего. Во всяком случае, мне врезался в память репортаж оттуда. Телеведущий язвительно комментировал рассказ о том, как полицейский был искусан бродягами; он говорил, что в этом году день Всех Святых начали отмечать с опережением. В целом вся история выглядела неуместной шуткой. Потом таких репортажей стало больше; они пошли из Европы, из Юго-Восточной Азии, Австралии, Японии, потом из Южной Америки. Тон телевизионных сообщений изменился; новости ежечастно сообщали о введенном тут и там карантине, об отмене рейсов, закрытии границ, чрезвычайном положении, о хаосе, кошмаре и резне. Было ясно, что ситуация крайне серьезная.

Стали говорить о неизвестной ранее инфекции; об эпидемии, быстро ставшей пандемией. Вирусу ― если это был вирус ― даже не успели дать, как это обычно принято, умного названия, состоящего из латинских букв и цифр. Кажется, его просто не обнаружили ― настолько быстро разворачивались события. СМИ кричали о терактах, божьей каре, о торжестве вырвавшихся на свободу нанотехнологий, о развязанной режимами-изгоями бактериологической войне. Потом, примерно к концу второй недели, по телевизору впервые прозвучало слово "зомби" ― живые мертвецы. В интернете и на улицах его уже употребляли вовсю. Во второй половине того же дня термин заклеймили как ненаучный, нелепый и неполиткорректный. Продолжение дискуссии увидеть не удалось: на следующий день средства массовой информации в моем городе исчезли. Пропали интернет и телевидение, сотовая связь, радио ― словно их никогда и не было; вслед за ними исчезли электричество, вода и вся инфраструктура; мир погрузился во тьму, освещаемую лишь заревом горящих городов.

Все общественные структуры постиг распад; не было никакой организации, никакой власти, никакой помощи. Начались мародерства и грабежи; каждый был сам за себя и против всех. В этом аду я потерял семью: сына, жену и мать.

Я никогда не прощу себе, что не остался с ними в тот день. Нелегкая понесла меня на другой конец города; я хотел принять меры по защите своего бизнеса, единственного источника существования нашей семьи ― маленького магазина по продаже японских электронных часов. И сегодня на моей руке такие часы, один из лучших образцов моего товара ― с тех пор они не раз спасали мою жизнь благодаря способности предупреждать о точном времени начала заката солнца; они же служат горьким напоминанием о том проклятом дне. Все, что осталось от моего магазина ― эти часы, остальное было разграблено и сожжено. Торговый центр, где я арендовал площадь, был полностью разгромлен, и мою лавку постигла та же участь.

В отчаянии я пытался попасть назад, домой. Машину пришлось бросить сразу: улицы стали непроезжими; всюду бегали кричащие люди, машины без конца бились друг об друга, об дома и столбы. Общественный транспорт был парализован. Никто никому не помогал. Милиция в кого-то стреляла, отовсюду слышались душераздирающие вопли и вой. Весь день и всю ночь я пробивался к дому. Я шел пешком, вооружившись на всякий случай подобранным на улице железным прутом.

В тот день я в первый раз увидел зомби. Тогда это зрелище поразило меня. Он был полным мужчиной средних лет в забрызганном кровью костюме-тройке. Одутловатое мертвенно белое лицо с серым отливом, без единой кровинки, как у покойника; ощеренный резиновый рот, весь перепачканный кровью; и самое ужасное ― бессмысленные, налитые кровью глаза, сверкающие багровым светом как два дьявольских карбункула. Он бежал ко мне через улицу, протянув вперед руки со скрюченными белыми пальцами, испачканными в крови, и издавал жуткие звуки, которые мне никогда не приходилось слышать прежде: что-то среднее между воем и нечленораздельным глухим мычанием. Этот нечеловеческий вопль, кровь и бессмысленное выражение лица представляли собой чудовищный контраст с его костюмом и дорогими часами, которые я, к собственному удивлению, успел разглядеть, несмотря на весь кошмар ситуации. Я уже знал, с чем имею дело; я защищал свою жизнь, поэтому, не дрогнув, размозжил ему голову железным прутом. Так я вошел в новый мир.

Хотя с тех пор я видел десятки тысяч зомби, ― мужчин, женщин, даже детей ― именно первый оставил в моей душе болезненный неизгладимый след. Он до сих пор снится мне в ночных кошмарах, словно воплощая собой всех живых мертвецов на свете.

В конце концов, несколько раз едва не погибнув, я все же попал домой. В квартире никого не было; всюду виднелись следы поспешных сборов, в кухне на столе лежала записка. Я читал ее при свете зажигалки, потому что электричество уже почти сутки как исчезло. Из нее я узнал, что семья успела спастись; они собрали минимум необходимых вещей и продуктов и на второй машине выехали на дачу. Записку писала жена; она просила меня немедленно отправляться туда.

Когда положение немного прояснилось, я испытал огромное облегчение. Не в силах думать ни о чем, кроме своих близких, я вышел из квартиры и отправился на дачу ― пешком, хотя ее отделяли от города тринадцать километров. Мне пришлось идти в колонне беженцев; в пути я насмотрелся всякого. Я опущу подробности, потому что любой выживший читатель слышал десятки подобных историй и может сам рассказать свою, точно такую же, отличающуюся немногими деталями.

Когда я добрался до дачи, то обнаружил, что там никого нет. В диком отчаянии я рвал на себе волосы, я проклинал себя за то, что не остался с ними; но ничего уже нельзя было исправить. Дальнейшая моя жизнь на протяжении всех этих безумных месяцев была посвящена их поиску. Все мои действия были подчинены ему, я должен был во что бы то ни стало найти их. Моя жизнь без семьи просто не имела смысла. Без них мне незачем жить; и этот мотив ― разыскать их любой ценой ― стал мотором моего существования. Я жил надеждой; благодаря поиску я не погиб и не сошел с ума ― я просто не мог себе этого позволить. Впрочем, можно с уверенностью утверждать лишь только то, что я не погиб. По-моему, каждый, кто выжил, в той или иной мере сошел с ума, потому что человек в здравом рассудке не продержался бы в новом мире и дня.

Я не нашел их, несмотря на все мои усилия. Я бродил повсюду, периодически возвращаясь на дачу; отчаянно надеясь, что в один прекрасный день случиться чудо и я обнаружу своих близких дома, живых и невредимых. Между тем, мир вокруг стал настолько опасным, что и так призрачные шансы отыскать их таяли, как дым. Даже после того, как нашу дачу разграбили, я продолжал возвращаться туда, пока однажды ее не сожгли дотла. Не знаю точно, что именно произошло, но, когда после нескольких дней скитаний я вернулся к дому, на его месте дымилось пепелище. В то время брошенные дома постоянно горели; но это был не чей-нибудь, а наш дом, и вместе с ним окончательно умерла моя надежда. Прошло уже три месяца, я почти перестал встречать живых людей, и этот пожар стал тем событием, которое заставило меня прекратить поиски. Словно некий знак, оно дало мне понять, что моя прежняя жизнь необратимо погибла и прошлого не вернешь. Я до сих пор ничего не знаю судьбе моих близких и у меня есть все основания предполагать самое худшее. Но моя душа, все во мне восстало против такого исхода; я отказывался верить в их гибель. Наша психика ― загадочная штука. Не силах справиться с болью, она прячет ее куда-то глубоко на дно души, чтобы человек мог хоть как-то продолжить существовать.

Через несколько месяцев жизни в ступоре я вдруг осознал, что перестал думать о своей потере. Я не смирился с ней, но отодвинул ее на периферию сознания, чтобы иметь возможность жить дальше. Кто-нибудь мог бы задать вопрос: почему, брошенный в самую черную бездну тоски и отчаяния, я не решился тогда покончить счеты с жизнью? Я не могу определенно ответить на него. Думаю, причин было несколько. Конечно, нельзя сбрасывать со счета инстинкт самосохранения, но все же этот фактор не был определяющим. Главным, пожалуй, было мое отношение к жизни и смерти: хотя я и не верил в догматы какой-либо официальной церкви, где-то в глубине моего существа я испытывал непоколебимую уверенность, что моя жизнь не принадлежит мне. Здесь нужно пояснить, что я имею в виду. Эта уверенность не была основана на логических умозаключениях или полученном от кого-то знании; напротив, я никогда не сталкивался с подобной концепцией. Она была скорее чувством, словно встроенным в меня как неотъемлемая часть моей психической конструкции: без всяких на то оснований, я все же без тени сомнения знал, что не имею права по собственной воле распоряжаться таким образом своей жизнью; она в некотором роде не моя, а словно одолжена мне на время ― или арендована, если это слово здесь уместно. И, покончив с собой, я нарушил бы главное правило природы и существования всего живого. Если допустить, что Творец все же существует, это было бы равносильно тому, что я швырнул его дар ― жизнь, прямо ему в лицо. Именно благодаря этому чувству такой выход ― оборвать свою жизнь добровольно ― был для меня совершенно невозможен.

Был еще один фактор, также связанный с внутренней уверенностью. При нынешних обстоятельствах это может даже показаться смешным: эпидемия, нашествие живых мертвецов и гибель человеческой цивилизации застигли меня в разгар периода, именуемого обычно кризисом среднего возраста. Эти ужасные события грубо прекратили мою погруженность в процесс болезненного самокопания. Понятно, что я не нашел в результате цель жизни, не достиг удовлетворения собой и тем, что я делаю, не сменил карьеру и не наладил треснувшие в последнее время отношения с женой. Но у меня появилось чувство, опять-таки, ни на чем не основанное, но не ставшее от этого менее прочным: что в моей жизни все же есть какой-то смысл, какая-то неизвестная мне самому цель. Словно существует миссия, о которой я еще ничего не знаю, но которую обязательно должен выполнить. Сейчас, когда я пишу эти строки, у меня больше нет сомнений, в чем именно эта миссия заключается. Именно поэтому я их и пишу; но об этом я расскажу потом.

Позже, вспоминая те дни, я понимал, насколько безрассудно действовал тогда; как презирал опасность, не предавая ей никакого значения. Я испытывал ярость и бессилие одновременно; в состоянии нервного возбуждения я рыскал по округе, как обезумевший зверь, и ничто не могло меня остановить. Я разыскивал выживших, чтобы расспросить их, не встречали ли они моих близких; я вступал в схватки с толпами зомби и мародерами, совершенно не думая о собственной безопасности. Должно быть, я все же подсознательно искал смерти, но она обходила меня стороной. Судьба для чего-то хранила меня; из всех этих передряг я вышел живым. Я пережил зиму, довольно суровую в том году, едва заметив ее. Стресс и напряжение держали мое тело в постоянно вздернутом состоянии; впервые за много лет я совсем не болел, даже насморком. Конечно, у меня были травмы, ушибы и даже одно пулевое ранение; по счастью, я избежал самого страшного, что могло со мной случиться ― укусов. Но тогда мне было совершенно все равно. Я не боялся смерти, не боялся зомби и пренебрегал всякой осторожностью.

Весной, когда я в некоторой степени излечился от отчаяния ― или, скорее, привык к нему; организм достиг предела своей способности испытывать горе ― и отчасти пришел в себя, начался новый этап моего существования. Инстинкт самосохранения пробудился во мне, и моя жизнь получила новый вектор; я неожиданно для себя самого начал беспокоиться о своей безопасности. Я стал в какой-то мере осознавать перемены, произошедшие в окружающем мире, и они ужасали меня. Вернулся прежний Игорь Берник ― благоразумный и осторожный представитель среднего класса, в меру интеллигентный и не отличающийся особой смелостью. Это были не лучшие качества для выживания; безрассудство и отчаянность соответствовали новой обстановке куда больше, но я не мог выбирать себе душевные состояния ― они приходили и уходили сами по себе, подобно тому, как накатывают и отступают от берега морские волны.

Для меня наступило трудное время. Как хорошо известно выжившему читателю, единственная возможность спастись заключалась в том, чтобы как можно скорее покинуть город и в дальнейшем держаться от него подальше. Количество зомби в городах превышало всякие вообразимые пределы. Я сужу по своему родному городу, но, думаю, не ошибусь, если предположу, что и в других местах события происходили похожим образом. Население моего города до начало эпидемии составляло десять миллионов человек; выжило, как мне кажется, лишь несколько тысяч. Огромное количество людей ― десятки, если не сотни тысяч, погибли: сгорели, были затоптаны в панике, растерзаны, съедены, убиты бандами мародеров. Остальные, как нетрудно догадаться, были инфицированы и превратились в чудовищ.

Поскольку я почти сразу оказался в пригороде и все последующее время находился там, это позволило мне уцелеть. Разумеется, инфицированные встречались повсюду, но за городом их количество все же было несравнимо меньшим и спасшиеся люди имели шансы убежать или уничтожить их при встрече. Как известно, зомби не отличаются осознанным поведением; большую часть времени они либо стоят, пошатываясь, на одном месте, либо сомнабулически бродят по округе в поисках пищи. В этом шатании они подобны броуновским молекулам: двигаясь хаотическим образом, они разбредались повсюду и постепенно распространялись на обширные пространства вокруг городов. У небольших горсток людей и одиночек вроде меня не было возможности противостоять все увеличивающимся ордам живых мертвецов; приходилось бросать обжитые убежища и бежать прочь, еще дальше от города. Я, подобно другим, пустился в многомесячный лихорадочный бег от смерти.

Должен сказать несколько слов о том, что происходило с людьми в таких чрезвычайных обстоятельствах. Как, наверное, любой выживший, я потерял не только семью, но и друзей, соседей и всех, кого знал в прошлой жизни. Ни разу с тех пор, как началось это безумие, я не видел больше ни одного знакомого лица. Без привычных прежде вещей вроде сотовой телефонии и электронной почты люди на руинах цивилизации обнаружили себя маленькими песчинками, разбросанными на бесконечное расстояние друг от друга. За время моих скитаний мне не раз довелось выслушивать рассказы встретившихся людей ― часто отчаявшихся, озверевших, иступленных, безумных ― и во всех этих историях был один общий лейтмотив: как и я, никто из них после начала катастрофы ни разу не встретил никого из своей прежней жизни. Наш новый мир ― это мир незнакомых друг другу чужаков, где каждый чувствует себя потерявшимся и одиноким. Хотя, если быть объективным, этот мир больше не наш; отныне он полностью принадлежит живым мертвецам, а люди в нем ― то ли задержавшиеся дольше положенного незванные гости, то ли главное блюдо к ужину.

Когда исчезла информационная инфраструктура, общество стало стремительно разваливаться на части; оно атомизировались и распадалось на все уменьшавшиеся фрагменты, пока люди не оказались тем, чем они, наверное, всегда были по своей природе ― беспомощными индивидуумами в крайне враждебной среде. Я мог бы употребить слово "деградация", но оно предполагает, что процесс развала длится какое-то время; здесь же имел место стремительный, почти мгновенный распад. Власти, милиция и правила игры исчезли; все стали чужими друг другу. В качестве главного всеобщего мотива выступал страх: рефлекторный, неосознаваемый ужас, действующий на уровне инстинктов. Никто никому не помогал; люди приносили в жертву и бросали на произвол судьбы слабых: детей, раненых, женщин, стариков. Это даже можно понять: если свои погибли, а вокруг остались одни чужаки, зачем спасать их, рискуя ради этого собственной жизнью? Разумеется, нет правил без исключений. Я видел примеры поистине героического самопожертвования, которые даже при своей немногочисленности способны искупить и оправдать весь человеческий род; но они же лишь подчеркивали низость и постыдность массово совершавшихся действий и поступков. Впрочем, все эти слова к тому моменту полностью утратили свой смысл. Это было время вне морали, вне нравственности ― мир обезумевших от страха животных, торжество чистой биологии.

Я не знаю, что стало с так называемыми "сильными мира сего"; возможно, некоторые вместе с семьями сумели спастись в специально приготовленных бункерах. Но все же, будучи очевидцем этой чудовищной драмы, я думаю, что большинство из них находятся сейчас вместе со своим народом ― на улицах и площадях, в парках и скверах; они стоят там, выпучив мертвые глаза, или с глухим ворчанием бездумно бродят кругами, натыкаясь друг на друга. В моих словах нет ненависти или злорадства ― лишь признание того, что катастрофа уравняла всех, в равной мере отняв шансы на спасение и у простых людей, и у обличенных властью.

Когда спустя месяцы смертельное безумие и анархия первых дней уступила место некой шаткой стабильности ― я называю стабильностью то состояние, когда люди в какой-то мере привыкают к безумию и анархии ― обнаружилась странная вещь. Общественная структура, эта огромная иерархическая пирамида, создавашаяся едва ли не веками, за весьма короткое время словно перевернулась с ног наголову. Те, кто всегда были наверху, исчезли, мгновенно смытые кровавой рекой перемен; преимущество же в новых условиях получили подонки общества, традиционно презираемые парии: бродяги, бежавшие из тюрем преступники, маргинальные одиночки. Они привыкли выживать, почти не пользуясь услугами цивилизации; и вот теперь, когда эти услуги исчезли, похоронив тех, кто не мог без них жить, эти новые "лучшие люди" невольно оказались авангардом уцелевших остатков человечества. Я пишу это без всякого раздражения или язвительности по отношению к ним, это просто констатация факта. Именно эти люди обладали наилучшими шансами и задатками для выживания и последующего доминирования, и они, с разной степенью успешности, постарались реализовать открывшиеся возможности. Им на руку сыграло также то, что в момент начала эпидемии многие из них находились в тюрьмах, которые мало чем отличаются от крепостей; это позволило им отсидеться в безопасности в самые сложные дни. То же самое относится к военным ― к тем из них, кого эпидемия застала в закрытых воинских частях или бункерах.

Во множестве фильмов, посвященных подробному смакованию разнообразных гипотетических катастроф, военным обычно отводится заметная роль. Сначала плохие, негодные военные ведут себя как идиоты и проваливают миссию спасения; потом за дело берутся правильные военные, обычно возглавляемые президентом, и триумфально спасают мир. Схема настолько привычная, что, я, признаюсь, какое-то время подсознательно надеялся на нечто подобное: что придет армия и всех нас спасет. Увы, в реальности армию, по-видимому, настиг тот же распад, что и прочие силовые структуры. В первые дни я видел несколько предположительно военных самолетов и вертолетов, они пролетали высоко в небе и стремительно скрывались из глаз. Кто управлял ими, какова была их цель ― незвестно.

Один раз я видел военных в деле, когда шел в колонне беженцев в первые дни. На дорогу перед нами выехали несколько бронетранспортеров; люди с плачем бросились им навстречу, надеясь на спасение. Вместо этого они получили поток свинца: башни повернулись, на колонну направили несколько крупнокалиберных пулеметов и открыли огонь. Началась паника, толпа стала разбегаться; люди крича, бежали во все стороны и затаптывали упавших и раненых. Я мчался вместе со всеми, не чувствуя под собой ног; инстинкты ― вот то, что наилучшим образом управляет человеком в подобных экстремальных ситуациях. Уже потом, прячась в подвале брошенного загородного дома, я пытался представить, что могло заставить военных стрелять в ищущих спасения безоружных людей. Разумеется, я не знаю их истинных мотивов; я даже не знаю, к какому из многочисленных силовых ведомств относились эти бронетранспортеры и их экипажи; но думаю, что ими просто овладел царящий повсюду страх. Может быть, они приняли колонну беженцев за толпу инфицированных.

Позже, когда я бродил повсюду, как безумный, в поисках своей семьи, мне приходилось сталкиваться с косвенным свидетельством активности военных: бывая на окраине города, я несколько раз слышал сильную стрельбу. Я не большой знаток оружия и даже не знаю, откуда именно доносились выстрелы, потому что в городе звук отражается от домов и точное направление определить невозможно; мне казалось, бой велся с применением тяжелой артиллерии; оглушающие взрывы были слышны очень отчетливо. Я до сих пор не знаю, кто, где и в кого тогда стрелял.

Еще одним доказательством участия военных в тех событиях были попадавшиеся мне и другим многочисленные зомби в полевой форме. Очевидно, власти бросили армейские части в самую гущу заварухи, сильно переоценив их возможности в преодолении кризиса. Положительный момент заключался в том, что в открытом доступе ― если не считать преграды в виде тысяч слоняющихся повсюду зомби ― оказалось большое количество брошенного оружия, иногда довольно серьезного. Это существенно увеличило шансы выживших людей.

Вопреки созданым фильмами-катастрофами стереотипам, было невозможно пользоваться бесхозной военной техникой: танками, бронетраспортерами и прочим, равно как и вообще любыми транспортными средствами. Дело даже не в недостатке бензина, причина очевидна для любого выжившего читателя ― из-за разбитых машин, поваленных деревьев, фонарных столбов, лежащих повсюду трупов и гор мусора дороги стали абсолютно непроезжими. Пожалуй, теоретически можно было бы попытаться воспользоваться танком, да и то далеко не везде. Позднее, когда стало чуть поспокойнее, естественным средством для преодоления больших расстояний казался велосипед ― еще попадались исправные экземпляры; но и с этим все оказалось не так просто. Однажды я своими глазами видел, как зомби поймали человека на велосипеде. Он был вооружен: на спине его висело ружье, из притороченной к багажнику сумки торчал топор. Они заметили его и бросились наперерез, их было около полудюжины. Он тоже увидел их и, очевидно, понял, что не успеет остановиться, соскочить с велосипеда и взять в руки оружие. Он принялся отчаянно крутить педали, но они все равно догнали его. Как известно, при виде добычи зомби способны на короткие периоды поразительной активности; в такие моменты они могут бегать очень быстро. В другое время от этой сцены у меня перехватило бы дыхание, но душа моя давно зачерствела; я насмотрелся на такие ужасы, что гибель человека меня почти не тронула. Я лишь отметил про себя, что езда на велосипеде опасна и непрактична. Помочь ему я не мог, потому что привлек бы этим внимание еще примерно сотни ходячих мертвецов, что привело бы к моему быстрому, бесславному, и главное, бесполезному концу. После этого случая я никогда не садился на велосипед. Как и другие, я передвигался только пешком, держа оружие наготове, все время оглядываясь и прислушиваясь к каждому звуку.

Продолжение

© Сергей Марьяшин rabinovin@gmail.com авторский журнал rabinovin.livejournal.com

  • 1

отличная фраза

Однажды я своими глазами видел, как зомби поймали человека на велосипеде.

(Удалённый комментарий)

Re: Хорошее произведение

Спасибо за положительную оценку сего скромного труда! С бумаги, действительно, читать гораздо удобнее, чем с экрана.

ооо!..
начала читать - это очень хорошо написано.
а вы не хотите поместить эту вещь в конкурс на сайте лениздата? там можно, набрав больше 25 баллов, сразу попасть на чтение к главному редактору издательства, тем самым избежав трудностей самотека.
вот ссылка:
http://forum.lenizdat.org/index.php?PHPSESSID=9857e325f2b8043a8470b2420cfab656&

Спасибо за теплый отзыв и совет! Непременно им воспользуюсь.

Интересно было посмотреть, что вы пишете, но даже не ожидала, что ТАК затянет)

Ну что вы, мне радостно) Желаю вам успехов в публикации. Или она уже есть\готовится?

Радостно от зомби? Восхищен Вашим самообладанием. ) Спасибо! Публикация не светит, это неформат - всего 9 а.л.

Вот на самом деле я не люблю про зомби, а это прочитала не отрываясь, что и радует. Я люблю хорошо написанные произведения =)

А добить рассказами или добавить сюжетную линию?

Мне советовали дописать, но не могу себя заставить, надоела эта тема до отвращения. Рассказами добивал, но пока никто не позарился. )

  • 1
?

Log in